Марина Миронова

Моя исповедь

Каждый человек – это кладезь, сокровищница, книга пишущихся интересных историй. Перелистывая страницы чьих-то книг, мы прикасаемся к новому опыту, примеряем его на свою жизнь, извлекаем знание и изменяемся. Но насколько мы доступны и читаемы для других? Насколько мы осознаем, что в наших накрепко запечатанных страницах нуждаются другие?

Некоторое время назад я услышала слова: «Живи, как открытая книга и пиши, как открытая книга.» «Открытая книга?» - неуверенно произнесла я. - Поставить под свет все мои неудачи, падения, комплексы и проблемы?!» Ответ как-будто бы прозвучал в виде легкой и любящей улыбки Отца. Я задумалась. Множество страниц из своей жизни я бы просто хотела вырвать. То уродство души, над изваянием которого искусно поработал дьявол, обнажать не хочется. Все, что мы желаем показывать другим – это свои достоинства, успехи, знания и сильные стороны. И мы умышленно избегаем возможности открыть для окружающих страницы с описанием искалеченного «я».

В моей исповеди речь не пойдет о грехах. Я приоткрою тот самый искалеченный образ, который мне был свойствен в течение многих лет. Я заметила, что людям легче сказать о своих прежних грехах, нежели о своих душевных проблемах. Им проще констатировать факты своего прошлого, увязшего в цепких зубах наркомании, блуда, пьянства и прочих видимых вещей; но о работе того монстра, который разъедал их души, они умалчивают. Или они просто не распознают в себе его плоды? Ведь психология – предмет, в лабиринты которого входят не многие.

Итак, приглашаю вас в один из лабиринтов своей души, из которого я благополучно выбралась, потому что однажды зажглась в его коридорах табличка со словом «Выход». Могу ли я сказать, что ее освещение совпало с моим приходом к Богу? Нет. Долгие годы и после своего покаяния я по-прежнему видела «Тупик».

Вообще, лабиринтов в наших душах много. Я поведу вас только по одному из них, а значит буду говорить только об одной проблеме.

Дьяволу ничего не стоило выстроить тупиковый путь в душе маленькой девочки, которая ничего не знала ни о его существовании, ни о существовании Бога. Мое детство пришлось на «славное» советское время; серые, блеклые, усредненные, безымянные и посредственные черты которого беспрепятственно перекочевали ко мне. Обманутое общество рождало обманутых детей. Так я и росла, укрепляясь в вере в свою серость, блеклость, усредненность, безымянность и посредственность. Не припомню, чтобы лично мне кто-то из людей внушал эти «ценности». Наверно, я просто вдыхала пары, которые источала советская среда, и становилась ей подобной.

Конечно, даже в обществе цвета асфальта рождались яркие личности; видимо, им каким-то образом удавалось не передозировать себя теми парами. Их контрастные краски вызывали гнев, зависть и раздражение. «Будьте, как все!» - наставляли их с идеологической трибуны. Меня наставлять нужды не было. Я была послушная. Я знала, что за меня уже кто-то подумал. Я никому не угрожала своим мнением. У меня его просто не было... потому что еще будучи ребенком, я потеряла нужное направление и на длительное время забрела в обочину заниженной самооценки.

В классе меня почти не было заметно. Я не подавала голос на переменах и старалась отмалчиваться на уроках. Конечно, когда называли мою фамилию и вызывали к доске, мне приходилось открывать рот и очень тихим голосом проговаривать все, что я знала по вопросу.

Мои знания строго соответствовали материалу в учебниках. Я буквально заучивала наизусть параграфы, потому что не смела дать вольность своей мыслительной деятельности. Да я ничего и не знала о мыслительной деятельности. Я думала, что мыслить может кто угодно, только не я! Моя голова благополучно отдыхала от такой работы, потому что она думала, что думать не может. Когда я писала сочинения, я обкладывалась монографиями и хрестоматиями и составляла комбинированный текст, формальный и книжный язык которого без труда разоблачал мнимое авторство. Я упражнялась в переписывании чьих-то мыслей, потому что никогда не имела своих. Ни один учитель не мог расчитывать на то, что он услышит мое мнение. За все годы школьной учебы я не произнесла фразу «я думаю, что...», потому что даже дома, делая уроки, я не задавалась вопросом «А что я думаю по этому поводу?»

Аналогично было и в моих отношениях с одноклассниками. Я настолько была уверена в своей непривлекательности, как личности, что была предельно благодарна всякому вниманию с чьей-либо стороны. Я боялась остаться одной за партой. Боялась остаться без пары, когда класс  выстраивали парами, чтобы куда-то идти. Если предстояло какое-то длительное путешествие с классом на автобусе, боялась, что со мной рядом никто не сядет. Всякий раз, который предполагал наличие напарника, я переживала, что у меня его не будет, потому что со мной, как мне казалось, никому не интересно. Мои страхи никогда не оправдывались, но все равно я верила в свою безликость, неспособность и серость.

Родители, пытаясь выявить мои наклонности и интересы, предоставляли мне широкий спектр, где могли проявиться мои дарования. Сначала был бассейн. Но как только меня заставили самостоятельно проплыть, я оставила его. Если я захлебнулась водой один раз, то была уверена, что буду делать это всякий последующий раз. Я заранее знала, что у меня ничего не получится. Потом была художественная гимнастика. «У тебя строение прирожденной гимнастки,» - радостно говорила тренер. Но как только она заставила меня подняться по канату, она навсегда потеряла из виду будущую супер-гимнастку. Далее – музыка. «У девочки великолепные данные!» - говорил директор музыкальной школы на совете прослушивающих меня преподавателей музыки. Меня вручили лучшему педагогу города. Хоть я и не распознавала в себе каких-то особых даровитостей и в этой области, здесь я задержалась значительно дольше... до тех пор, пока моя учительница не пожурила меня за то, что я играю, как вкопанная. «Твоя спина должна быть живой, выражай себя!» - говорила она. Выразить себя в музыке? Это могут только музыканты, а кто я?! Я могла только послушно нажимать на нужные клавиши. Выразить себя в музыке – это все равно, что сказать свое мнение! А его у меня никогда не было. На этом закончилась моя музыкальная карьера.

Так прошло детство, которое не выявило – кто я и чего хочу в этой жизни. Моя классная дала мне характеристику, в которой написала: «...со средними способностями.» Тогда я впервые возмутилась. Со средними способностями?! Я всю свою жизнь именно так и думала о себе, но мне было не приятно, что так думал кто-то еще. Классная была математичкой, а так как с ее наукой я была не в дружеских отношениях, то и получила это соответствующее «рекомендательное» письмо для поступления в вуз.

К вузу у меня были два требования: он должен быть московским и гуманитарным. Определившись, я собралась в путь. Перед отъездом случайно встретила на улице свою учительницу по русскому, которую очень любила. Она сказала: «Ты знаешь, какой в Москве конкурс?! Зачем тебе это? Не поступишь - потеряешь год. Поступай в наш университет!» Я, потупив голову, ничего не ответила, зная, что она права. Но поехала. Поехала, сознавая, что с моими средними способностями в Москве меня никто не ждет.

Первым вступительным экзаменом было сочинение. Несколько минут я в ужасе смотрела на лежащие передо мной пустые листы бумаги. Мне предстояло сделать то, чего я никогда не делала. Умные книжки остались дома. Со мной была только моя голова, которую срочно нужно было перепрограммировать на мыслительный процесс. Включение в работу головного мозга ознаменовалось вопросом к самой себе: «За что я люблю Чехова?» Первый раз в жизни я попробовала не вспоминать то, что было написано в учебниках. Я попробовала думать. И у меня получилось, мне поставили «5». Заставив себя думать, я вытолкнула из себя незнакомую мне ранее новую способность.

В университете словно по кирпичикам разбиралась построенная во мне твердыня. Каждая позитивная реплика людей ослабляла мою веру в свою посредственность. Я как-бы со стороны удивленно заглядывала на себя. «Это вы обо мне??!» -  недоумевала я, при этом ничего не выражая вслух. Еще на вступительном экзамене по обществоведению меня прервали, и преподаватели начали делиться своими хорошими впечатлениями о моей речи.  Тогда вопрос «Это вы обо мне??!» первый раз прозвучал в моем удивленном разуме; ведь все предыдущие годы я прожила с твердой уверенностью, что из-за скудости своего языка мне нужно воздерживаться от того, чтобы лишний раз открывать рот.

Поступление я определила случайностью. Задержаться надолго в московском вузе я не планировала, потому что полагала, что после первой заваленной сессии мне придется отъехать в отеческие пенаты. Однако, ни один из профессоров-экзаменаторов не распознал мою тупость ни на первой, ни на второй, ни на последующих сессиях.

Странно, но преподаватели как-будто бы видели во мне то, чего не видела я. Было много моментов, когда они, ни о чем не догадываясь, подталкивали меня к выходу на свободу. Однажды произошла путаница в расписании. Чтобы ее распутать, мне, как старосте группы, нужно было оставить на кафедре записку для одной преподавательницы. Потом она несколько минут своей лекции посвятила этой, ничем для меня не примечательной записке. Она долго восхищалась лаконичной и красивой упаковкой запутанного материала. Я сидела и снова думала: «Это она обо мне? Что же особенного в той записке?» Такие маленькие детали проливали свет, показывая мне саму себя в несколько ином ракурсе. Все эти моменты для чего-то остались яркими пятнами в моей памяти.

В студенческое время при помощи разных людей я сделала серьезные шаги в переосмыслении своей ценности; хотя, конечно, я по-прежнему много и часто застревала в старых понятиях, чем разочаровывала и себя и преподавателей. На зачете по русской литературе мною обажаемая преподавательница прошлась по аудитории и раздала всем по вопросу. Ко мне она подошла в последнюю очередь и сказала: «Думаю, тебе не нужно время на подготовку. Пойдем, у тебя будет Гоголь.» Я поплелась за ней в полном страхе. С чего она взяла, что мне не нужно время? Мне оно нужно больше, чем другим! Сидя перед ней, я не могла собраться, сосредоточившись не на Гоголе, а на своем страхе. Зачет я получила, но по взгляду преподавательницы видела, что она ожидала не того, что из меня с трудом вышло. Она была человеком, который учил нас думать и иметь творческий подход. Своим действием она сказала мне, что я могу, но я на тот момент выбрала не поверить ей, а упереться в свое старое верование, поэтому и предстала перед ней не личностью, а машиной со скудной информацией.

Но  стали появляться и хорошие примеры. На экзамене по психологии я отвечала на вопрос по фрейдовской теории сублимации. Выслушав мои книжные знания, преподаватель спросил: «Как вы сами относитесь к этой теории?» Первые несколько секунд я молчала, пытаясь догадаться, каков ответ будет ему угоден. Так ничего и не прочитав на его лице, я решилась высказать свое мнение. «Я не считаю, что неудовлетворенное сексуальное влечение являлось двигателем пера Пушкина,» - ответила я. Довольный психолог протянул мне зачетку и уведомил меня о совпадении наших мнений.

Преподаватели часто давали мне пинка, чтобы что-то из меня выдавить. И когда им это удавалось сделать, то я тоже оставалась удовлетворенной. Профессор философии просто вынудил меня выступить на научной студенческой конференции. Он отобрал только двух человек из группы. «Может, кто-то другой?» - робко спросила я. «Нет, ты.»  Мне казалось, что я беспощадно выбрасывала часы, которые уходили на подготовку доклада; но когда я получила первое место, где-то внутри меня снова прозвучал сигнал о том, что я что-то могу и чего-то стою.

Свое поступление в университет я посчитала случайностью. Сданную первую сессию я отнесла в ту же категорию. Теперь я вопросительно смотрела на врученный мне красный диплом, цвет которого старался убедить меня, что во мне присутствуют не только серые краски.

По окончании учебы я вернулась в свой город Пермь уже с проблесками личности. Получив работу в университете, я задержалась на своей должности очень не на долго. Мне предложили возглавить кабинет общественных наук и приказали не отвечать словом «нет». Но это был именно тот ответ, который я и хотела дать. Так и не дождавшись моего «да», меня буквально насильно отвели в этот кабинет и оставили там. Я села за уже свой стол и нервно вовевала с мыслями о том, что я не справлюсь и буду выглядеть посмешищем в глазах окружающей меня интеллигентной публики. Недооценка себя сопровождалась также страхом и стыдом. Эти три друга поморочили мне голову порядком. (Последним двум составителям этого букета будет отведено особенное место... не зря же они так потрудились...)

Шаг руководства был для меня очередным пинком, который помог мне разломать еще больше кирпичей в построенной твердыне моего разума. Моя непосредственная начальница относилась ко мне очень учтиво. Но было в ней что-то, что заставляло трепетать мою внутренность. Проницательный взгляд  ее нечитаемых глаз как будто выстраивал всех вокруг нее по стойке смирно. Ее появление сопровождалось атмосферой, в которой я могла лишь миролюбиво соглашаться с ней по всем вопросам. Но встал один вопрос, в котором мне потребовалось занять принципиальную позицию и выйти из-под ее контролирующего влияния.

В моем отделе работала одна девушка. Работала она так, что все мечтали об ее уходе. Она просто доставала меня своими ежедневными опозданиями, беспечностью и халатностью. И вот мою начальницу посетила муза. Она пришла ко мне и поведала свой план. Он заключался в том, что я должна была предложить своей подчиненной другое место, где у нее будет руководящая должность и, соответственно, больший оклад. Конечно, моя нерадивая работница приняла бы это предложение. Но я не должна была ей поведать о том, что тот отдел и ту должность через пару месяцев упразднят... При всем моем страстном желании избавиться от этой особы, я понимала, что не могу это сделать таким фальшивым способом. Глаза моей начальницы радостно и лукаво улыбались. Конечно, она ожидала моего очередного и неизменного «да». Но я одержала победу, сказав «нет». Она вышла, не произнеся ни единого слова... А через неделю на моем столе лежало заявление от моей ленивицы об уходе по действительно собственному желанию!

На тот момент я уже несколько месяцев была верующей. Мой резко измененный жизненный курс не принес мне легких и быстрых побед. Нет, в каких-то вопросах было достаточно одной молитвы или одного помазанного слова, как все видоизменялось. Но чаще всего мне казалось, что Бог настолько увлечен рассматриванием картин моего будущего, что забыл отвлечься на мое настоящее. Я слышала от Него о своем будущем и первое время полагала, что оно должно наступить на следующей неделе, потом переносила сроки на следующий месяц... но и через год и через два не видела и крупицы того. «Я познала однажды, - как-то сказала Джойс Майер, - что при всех Своих величественных качествах, Бог также имеет еще одно – медлительность!» Я тоже познала, что значат годы Его «бездействия». Казалось, что для всех остальных Он - на работе, для меня Он - в отпуске.

Даже тот факт, что я вышла замуж за одного из пасторов, давших рождение нашей церкви, не помог ускорить мое освобождение от духовных и душевных проблем. Статус жены пастора также не обеспечил мне возможности сделать хотя бы робкий шаг в сторону служения. Этот статус лишь обострил мои проблемы и вокресил веру маленькой девочки.  «Если я не востребована, - думала я, - значит, не способна делать то, что делают другие.» Только уже вернувшись из Канады после учебы в библейской школе, я нашла в себе мужество подойти к пастору и спросить: «Эдик, ты не против, если я буду вести ячейку?» «Я не буду против даже если ты будешь проповедовать в церкви!» - ответил он.

Удивительно! Почему же он молчал три года? Он не знал, что я о себе думаю, а я не знала, что он обо мне думает. Оказалось, что думки наши были разными. Я ждала, что ко мне подойдут и скажут насколько я ценна, важна и способна. Вот не припомню, как долго я расчитывала находиться на таком допинге. По всей видимости, я была настроена не на то, чтобы выйти из проблемы, а на то, чтобы всякий раз кто-то прикладывал к моим ушам ободряющий компресс. Нет, конечно, позитивные и вдохновляющие слова имеют великую ценность. Но однажды я должна была, наконец, понять свою ценность и, не взирая на отсутствие или присутствие вдохновляющих или, наоборот, останавливающих слов, продолжать идти вперед.

Мои первые шаги в служении прервались переездом в Америку. Здесь, казалось, нужно было снова начинать учиться ходить. Когда я слушала пересказы пастором им прочитанных книг, я вспоминала себя в школьные годы, в которые таким же образом писала сочинения. В конце повествования он часто добавлял: «Я знаю, что после этого служения Бог меня испытает на сдачу экзамена по тому материалу, который я вам проповедовал.» Эти слова каждый раз приводили меня в недоумение. Почему он сначала учил людей, а только потом сам сдавал экзамен? Разве мы позволим хирургу нас резать, если он до этого не прошел  обучения? Разве мы сядем в самолет, пилот которого только в теории познакомился с тем, как летать? Неужели душа менее важна, чем тело?

Как вы понимаете, априорные проповеди не могли способствовать моей окончательной победе. Человек, который вел эту церковь, находился в тех же душевных проблемах, что и я. Куда слепой приведет слепого?

В силу того, что пастор страдал той же заниженной самооценкой, он бдительно охранял свои позиции. Человек, знающий свою ценность, свое призвание и свою цель, окружает себя талантливыми людьми, чтобы его и их призвания состоялись. Человек, сомневающийся в своей ценности, неуверенный в своем месте и призвании, а также унаследовавший распространенную в пасторских кругах советскую подозрительность и контроль, наоборот, боится иметь возле себя талантливых людей, потому что ему грезится исходящий от них мираж угрозы. Лучшая страховка от мнимых угроз и проблем – это персональная свобода. Если у лидера нет таковой, то, каков бы ни был  потенциал у его людей, он им не даст раскрыться. Да и люди, которые находятся в религиозной среде, никогда не узнают, кто они есть в теле Христа... или забудут, кто они есть.

Как бы это не выглядело парадоксально, но мирская среда университета проложила путь для выявления во мне личности, а христианская среда русской Америки старалась эту дорогу завалить всяким религиозным хламом. Пастор несколько раз грозно и выразительно говорил со сцены: «Иисус приходит ко мне и рассказывает все про каждого из вас!» Конечно, я не верила в то, что Иисус раздает некоторым пасторам погоны шерифов Божьего Царства. Я просто иллюстрирую методы работы религиозных чиновников, которые сводятся к контролю паствы посредством страха и власти. В созданной ими атмосфере теряются очертания всякой личности. В этом – их успех, потому что обезличивание людей приносит им территориальную защищенность.

Все, что я переживала в те годы,  - это глубокую духовную и интеллектуальную деградацию. Те первые несколько лет Америка мне была ненавистна. Я не хотела ничего другого, кроме как вернуться в свою церковь. Я выехала из России, а приехала не в Америку, а в Союз, продублированный советскими иммигрантами. До тех пор, пока мы с мужем не вышли с территории, окруженной колючей проволокой, мы не узнали, что такое Америка.

Также, как в свое время на мне отразилась советская среда, так и Америка начала постепенно изменять мой облик. Она стала вытеснять из меня Советский Союз. Я очень далека от идеализирования штатов. На земле, как известно, рая нет. Но общая атмосфера этой страны дает право человеку становиться или оставаться личностью.

Завершающим штрихом в моем высвобождении из ловушки дьявольского обмана было влияние на меня бескомпромиссных служителей. Отсутствие компромиссов свидетельствует о силе личности. Только личность может занимать свою позицию. Только личность не боится открыто выражать свое мнение. Только личность не отягощает себя политкорректностью. Только личность может увидеть и высвободить личность в нас. Только личность может помочь нам состояться. Только личность будет радоваться нашим победам.

Одним из служителей, который оставил самый весомый штрих в моей трансформации, cтал пастор Родни Ховард-Браун. Когда тебе служит личность, то уже просто не остается шансов сохранить размытые серые краски твоего портр